Rambler's Top100
На главную Поиск Контакты
АТМОСФЕРА ДЛЯ РОЖДЕНИЯ НОВЫХ ИДЕЙ

Рассылка
новости
публикации
НМ рекомендует
анонс номера
 

№8, 2008
№8, 2008
28.08.2008
В открытом доступе
просмотров: 1809
комментариев: 0

Тайм Аут

Первый философ


Хосе Ортегу-и-Гассета принято называть первым и величайшим философом Испании. Таким он, по большому счету, и был. При этом никогда не вдавался в чисто научную полемику, как большинство его коллег. Его книги – не тяжеловесные труды, а скорее философские очерки, в которых затронуты проблемы современного мира и современного человека.




Стадность как явление
Всемирную известность Ортеге принесла книга «Восстание масс», увидевшая свет в 1930 году. Это, пожалуй, ключевая его работа. Его пессимистические пророчества упадка нередко сравнивали с предсказаниями Шпенглера, но сам Ортега говорил, что их подходы совершенно различны.
Явление, о котором пойдет речь, мы можем наблюдать и сегодня. С течением времени оно усугубляется, становится вроде бы более заметным. Хотя из-за своей привычности уже и не воспринимается нами как некая проблема. Итак, характерная черта современного мира, о которой говорит Ортега-и-Гассет, бросающаяся в глаза сегодня столь же явственно, как и 80 лет назад, – растущее столпотворение, стадность, всеобщая переполненность: «Города переполнены. Дома переполнены. Отели переполнены. Поезда переполнены. Кафе уже не вмещают посетителей. Улицы – прохожих. Приемные медицинских светил – больных. Театры, какими бы посредственными ни были спектакли, ломятся от публики. Пляжи не вмещают купальщиков. Становится проблемой то, что прежде не составляло труда, – найти место».
Дело, конечно, не столько в самом факте столпо­творения и переполненности (что, впрочем, раньше не было таким повседневным явлением, как теперь), сколько в природе массы, в ее, так сказать, качественной составляющей: «В сущности, чтобы ощутить массу как психологическую реальность, не требуется людских скопищ. По одному-единственному человеку можно определить, масса это или нет. Масса – всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, «как и все», и не только не удручен, но и доволен собственной неотличимостью. Представим себе, что самый обычный человек, пытаясь мерить себя особой мерой – задаваясь вопросом, есть ли у него какое-то дарование, умение, достоинство, – убеждается, что нет никакого. Этот человек почувствует себя заурядностью, бездарностью, серостью. Но не массой».

Ясно, что описанный тип людей существовал всегда – тут ничего нового быть и не может. Но философ обращает внимание на то, что это серое большинство вследствие ряда причин стало играть вовсе не свой­ственную ему роль. «Люди, составляющие эти толпы, существовали и до них, но не были толпой. Рассеянные по миру маленькими группами или поодиночке, они жили, казалось, разбросанно и разобщенно. Внезапно они сгрудились, и вот мы повсеместно видим столпотворение. Повсеместно? Как бы не так! Не повсеместно, а в первом ряду, на лучших местах. Толпа, возникшая на авансцене общества, внезапно стала зримой. Теперь она вышла к рампе – и сегодня это главный персонаж. Солистов больше нет – один хор». «Особенность нашего времени в том и состоит, что заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду. Масса сминает непохожее, недюжинное и лучшее. Мир обычно был неоднородным единством массы и независимых меньшинств. Сегодня весь мир стал массой».
Важно, что деление общества на массы и противопо­ставляемые им избранные меньшинства не совпадает ни с делением на социальные классы, ни с их иерархией. На самом деле внутри любого класса есть и массы, и меньшинства. «Нам еще предстоит убедиться, что плебейство и гнет массы даже в кругах, традиционно элитарных, – характерный признак нашего времени. Так, интеллектуальная жизнь, казалось бы, взыскательная к мысли, становится триумфальной дорогой псевдоинтеллигентов, не мыслящих, немыслимых и ни в каком виде неприемлемых. Избранные не те, кто кичливо ставит себя выше, а те, кто требует от себя больше, даже если требование к себе непосильно. И конечно, радикальнее всего – делить человечество на два класса: на тех, кто требует от себя многого и сам на себя взваливает тяготы и обязательства, и на тех, кто не требует от себя ничего и для кого жить – это плыть по течению, оставаясь таким, каков ни на есть, и не силясь перерасти себя».

Речь не о том, что массовый человек глуп. Напротив, сегодня его умственные способности и возможности шире, чем когда-либо. «Но это не идет ему впрок: на деле смутное ощущение своих возможностей только побуждает его закупориться и не пользоваться ими. Раз и навсегда освящает он ту мешанину прописных истин, несвязных мыслей и просто словесного мусора, которая скопилась в нем по воле случая, и навязывает ее везде и всюду, действуя по простоте душевной, а потому без страха и упрека».

Современное беспамятство
Одной из причин возникновения и усугубления ситуации, как ни удивительно, Ортега называет небывалое развитие, в том числе науки и техники, в последнее время коренным образом изменившее мышление всех слоев общества. «Современная жизнь грандиозна, избыточна и превосходит любую исторически известную. Но именно потому, что напор ее так велик, она вышла из берегов и смыла все завещанные нам устои, нормы, идеалы. В ней больше жизни, чем в любой другой, и по той же причине больше нерешенного».
Этот высокий уровень развития как бы дает право смотреть свысока на все предыдущие периоды, ведет к историческому беспамятству, ощущению самодовольного превосходства и всесилия. В итоге это побуждает человека считать свой умственный и нравственный уровень более чем достаточным. Эта самодостаточность повелевает не подвергать сомнению свои взгляды и не считаться ни с кем. «Нашему времени присуще редкостное чувство превосходства над любыми другими эпохами; более того – оно не приводится к общему с ними знаменателю, равнодушно к ним, не верит в образцовые времена и считает себя совершенно новой и высшей формой жизни. Думаю, что нельзя, не опираясь на это, понять наше время. Именно здесь его главная проблема. Если бы оно ощущало упадок, то смотрело бы на прошлое снизу вверх и поэтому считалось бы с ним, восхищалось им и чтило его заветы. У нашего времени были бы ясные и четкие цели, хоть и не было бы сил достичь их. Действительность же прямо противоположна: мы живем в эпоху, которая чувствует себя способной достичь чего угодно, но не знает, чего именно. Она владеет всем, но только не собой. Она заблудилась в собственном изобилии. Больше, чем когда-либо, средств, больше знаний, больше техники, а в результате мир как никогда злосчастен – его сносит течением».

Кстати, именно историческую память Ортега называет главным преимуществом и богатством человека. И в качестве иллюстрации приводит такой простой пример: «Орангутанг и шимпанзе отличаются от человека не тем, что принято называть умственным развитием, а короткой памятью. Бедные животные начинают новый день, не помня почти ничего из пережитого вчера, и потому их интеллект вынужден обходиться жалкими крохами опыта. Современный тигр таков же, как и шесть тысяч лет назад, потому что каждый тигр должен заново становиться тигром, словно у него не было предшественников. Человек же, благодаря своей способности помнить накапливает собственное прошлое, владеет им, извлекает из него пользу. Он никогда не окажется первым на Земле человеком – его существование начинается на определенной высоте. На вершине накопленного. Это единственное богатство человека, его привилегия, его родовой признак. И наименее ценно в этом богатстве то, что кажется удавшимся и достойным памяти. Главное и самое важное – это память об ошибках, позволяющая избегать их. Подлинное богатство человека – это богатство человеческих ошибок, накопленный тысячелетиями жизненный опыт. Попытка порвать с прошлым, начать все с нуля – это попытка стать или притвориться орангутангом».

Варварство специализации
Вроде бы очевидный факт: чтобы наука развивалась, нужно, чтобы люди науки специализировались. Но специализация, долгое время двигавшая экспериментальное знание, по мнению Ортеги, сегодня привела как раз к еще одному проявлению восстания масс – людей, способных видеть и понимать что-либо за рамками своих узких дисциплин, стало теперь очень мало. Так и получается, что сегодня, когда «людям науки» нет числа, людей «просвещенных» намного меньше, чем было, например, в 1750 году.
Поколение за поколением «люди науки замыкаются на все более тесном пространстве мысли. Но суще­ственней другое: с каждым новым поколением, сужая поле своей деятельности, ученые теряют связь с целост­ным истолкованием мира – единст­венным, что достойно называться наукой, культурой, европейской цивилизацией. Специалист хорошо „знает” свой мизерный клочок мироздания и абсолютно несведущ в остальном».
Выводы эти, по большому счету, касаются не только людей науки как таковых – ведь специализация проникает во все сферы жизни. «Прежде люди попросту делились на сведущих и невежественных – более или менее сведущих и более или менее невежественных. Специалиста нельзя причислить ни к тем, ни к другим. Нельзя считать его знающим, поскольку вне своей специальности он полный невежда; нельзя счесть его и невеждой, поскольку он „человек науки” и свою порцию мироздания знает назубок. Приходится признать его сведущим невеждой, а это тяжелый случай, и означает он, что данный господин к любому делу, в котором не смыслит, подойдет не как невежда, а с дерзкой самонадеянностью человека, знающего себе цену. И действительно, специалист именно так и поступает. В политике, в искусстве, в общественных и других науках он способен проявить первобытное невежество, но он проявляет его веско, самоуверенно и – что самое парадоксальное – ни во что не ставя специалистов. Обособив, цивилизация сделала его герметичным и самодовольным, но именно это сознание своей силы и значимости побуждает его первенствовать и за пределами своей профессии. А значит, и на этом уровне сознание остается примитивным и массовым.

Это не общие фразы. Достаточно приглядеться к тому скудоумию, с которым судят, решают и действуют сегодня в искусстве, в религии и во всех ключевых вопросах жизни и мироустройства „люди науки”, а вслед за ними, само собой – врачи, инженеры, финансисты, преподаватели и т.д. Неумение „слушать” и считаться с авторитетом у этих узких профессионалов достигает апогея. Они олицетворяют и в значительной мере формируют современную империю масс, и варварство их – самая непосредственная причина европейского упадка».

Образец ребячества и культ скорости
Принципиальная неблагодарность – еще одна характерная особенность современного массового человека, привыкшего к более комфортной жизни, чем его предшественники из любых других эпох. Этот человек не хочет думать, откуда взялись плоды цивилизации, что она – не данность, не держится сама собой, а требует искусства и мастерства. Точно так же он и не собирается сдерживать свои желания. Это типаж избалованного ребенка, самодовольного недоросля. «Пора уже наметить психологический портрет сегодняшнего массового человека. Его две черты – беспрепят­ственный рост жизненных запросов (следовательно, безудержная экспансия собственной натуры) и врожденная неблагодарность ко всему, что сумело облегчить ему жизнь. Обе черты рисуют весьма знакомый душевный склад – избалованного ребенка. И в общем можно уверенно прилагать их к массовой душе как оси координат». «Сегодня мир являет собой образец ребячества. Когда классу становится известно, что учителя не будет, ребячий табун шалеет и стригунки встают на дыбы. Каждый счастлив избавиться от учительского гнета, сбросить узду правил, ходить вверх ногами и быть самому себе хозяином. Но, поскольку утвержденных правилами дел и обязанностей больше нет, молодые силы не находят себе занятия серьезного, осмысленного, постоянного и целевого, и все, что остается, – это резвиться. Однако праздник непродолжителен. Без заповедей, обязывающих к определенному образу жизни, существование оказывается совершенно пустым».
Зато на смену смыслу часто приходит культ скорости, которую подчас используют как способ скрыть от себя опустошенность собственной жизни. «Скорость так же бессмысленна, как и ее слагаемые – пространство и время. Но она их упраздняет. Глупость можно обуздать только большей глупостью. Победа над космическим пространством и временем, полностью лишенными смысла, стала для человека делом чести, и неудивительно, что мы по-детски радуемся бесплодной скорости, с помощью которой истребляем пространство и сводим на нет время. Упраздняя, мы оживляем их, делаем житейски пригодными, позволяющими обживать больше мест, легче менять их и вбирать больше физического времени в меньший жизненный отрезок».

Что такое жизнь
А что, собственно, предлагает сам философ? В своих очерках он немало говорит о политическом устрой­стве общества, хотя и не называет себя политиком. Что же касается предназначения каждого человека, то можно привести такие его строки: «Человеческая жизнь по самой природе своей должна быть отдана чему-то, великому или малому, блистательному или будничному. Условие странное, но непреложное, вписанное в нашу судьбу. С одной стороны, жить – это усилие, которое каждый совершает сам по себе и для себя. С другой стороны, если эту мою жизнь, которая принадлежит только мне и только для меня что-то значит, я ничему не отдам, она распадется, утратив напор и связность. Наше время – это зрелище бесчисленных человеческих жизней, которые заблудились в собственных лабиринтах, не найдя, чему отдать себя. Жизнь – это выстрел в цель, движение к мишени. Цель – не само движение, не сама жизнь; цель – то, к чему я направил ее и что находится за ее пределами».
«Мы не пущены в мир, как пуля из ружья, по неукоснительной траектории. Неизбежность, с которой сталкивает нас этот мир, состоит в обратном. Вместо единственной траектории нам задается множество, и мы, соответственно, обречены… выбирать себя. Жить – значит вечно быть осужденным на свободу, вечно решать, чем ты станешь в этом мире. И решать без устали и без передышки».

Как замечает Ортега, описанное им мрачное настоящее было вполне предсказуемо. Он цитирует Гегеля, Конта и Ницше, задолго до него предвещавших «всемирный потоп нигилизма». Многие предположения самого Ортеги тоже стали реальностью, многие его идеи и предостережения актуальны и сегодня. Его нередко обвиняют в излишних преувеличениях, но, как говорил сам Ортега-и-Гассет, «всякое мышление – это вольное или невольное преувеличение. Кто боится преувеличений, должен молчать; более того, он не должен думать».


Оценить статью
 
 
Оставить комментарий
Имя:
Комментарий:
Ваш логин

Пароль

Регистрация